Художник-аутист

- НАРИСУЙ-КА вот эту штуку, - говорю я, протягивая Хосе свои карманные

часы.

Ему двадцать один год; диагноз - безнадежная умственная

неполноценность. Несколько часов назад с ним случился сильнейший судорожный

припадок - такое происходит регулярно. Худой, хрупкий юноша...

Услышав просьбу порисовать, внезапно преображается. Нет больше

рассеянности, нет скрытой тревоги. Осторожно, как талисман или

драгоценность, берет часы, кладет перед собой, долго, внимательно изучает.

- Да он же идиот, - вмешивается смотритель. - И просить не стоит. Он

даже не знает, что такое часы, время сказать не может. Он и говорить-то

практически не умеет. Врачи его аутистом зовут, а по мне - чистый идиот.

Хосе бледнеет - скорее от тона, чем от самих слов: смотритель сказал

раньше Художник-аутист, что слов он не понимает.

- Давай, - говорю я ему. - Я знаю, ты можешь.

Хосе рисует в абсолютной тишине, полностью отключившись от внешнего

мира и сосредоточившись на маленьком предмете. В первый раз я замечаю в нем

решительность, собранность, концентрацию внимания. Он рисует быстро, но

тщательно - твердой, четкой линией, ничего не стирая.

Если можно, я почти всегда прошу пациентов что-нибудь написать или

нарисовать. С одной стороны, это помогает определить примерный перечень

нарушений, с другой - в письме и рисунке проявляется человеческий характер,

стиль.

Вот и сейчас результаты налицо. Хосе на удивление верно воспроизвел

часы. Все элементы на месте (во всяком случае, все ключевые элементы - нет

только надписей 'Westclox Художник-аутист', 'shock resistant', 'made in USA'). Ha рисунке

отражено не просто точное время (11:31), но и каждое минутное деление,

внутренний секундный циферблат и, наконец, ребристый винт завода и

трапециевидное ушко для цепочки. Ушко удивительным образом вы-

росло, но во всем остальном пропорции сохранены. Ах да, цифры! - они

оказались разных размеров и форм, одни тонкие, другие толстые, некоторые

вдоль ободка, другие ближе к центру; кроме обычных, попадаются замысловатые,

даже как будто готические. И внутренний циферблат - в оригинале он почти не

заметен, а на рисунке виден отчетливо, как на старинных астролябиях. Общее

впечатление передано поразительно верно, часы ожили

- а ведь смотритель сказал, что Хосе не понимает, что такое время. В

целом, странная смесь Художник-аутист абсолютной, почти навязчивой точности и любопытных

вариаций.

Как же так, - не могу успокоиться я по пути домой,

- идиот, аутист? Нет-нет, тут должно быть что-то еще...

В тот первый раз, в воскресенье вечером, я приехал к Хосе по

неотложному вызову. Все выходные его мучили сильнейшие судороги, и накануне

вечером я по телефону назначил ему новое лекарство. После было решено, что

судороги 'взяты под контроль', и больше моего совета не потребовалось. И все

же я никак не мог забыть эти часы: в том, как нарисовал их Хосе, была

какая-то загадка. Нужно было повидать его еще раз, и я назначил следующую

встречу. Я также запросил полную Художник-аутист историю болезни

- при первой консультации мне удалось взглянуть только на направление,

в котором не было почти никаких сведений о Хосе.

Не зная, зачем его опять тащат к врачу (думаю, ему было все равно),



Хосе явился в клинику со скучающей миной, но, увидев меня, весь просиял.

Исчезло выражение скуки и равнодушия, которое я запомнил с прошлого раза, и

лицо его озарилось внезапной робкой улыбкой - словно приотворилась какая-то

наглухо закрытая дверь.

- Я думал о тебе, Хосе, - сказал я ему, протягивая авторучку. - Ну что,

порисуем еще?

Даже не понимая слов, он все легко уловил по тону.

Что бы предложить ему нарисовать? Как Художник-аутист всегда, у меня под рукой оказался

очередной номер журнала 'Дороги Аризоны'. Я люблю это издание за отличные

иллюстрации и обычно ношу с собой, используя при неврологическом

тестировании. На этот раз фотография на обложке изображала идиллическую

картину - озеро и два человека в каноэ на фоне гор и заката. Хосе начал с

переднего плана, с почти черной массы берега, резко контрастировавшей с

более светлой водой. Очертив ее точными линиями, он принялся закрашивать

центральную часть. Но тут нужна была кисточка, а не ручка.

- Давай это пропустим, - посоветовал я. - Начнем прямо с каноэ.

Хосе послушался и быстро, почти без колебаний вывел силуэты людей и

корпус. Затем он бросил взгляд на Художник-аутист оригинал, отвел глаза, как бы фиксируя

изображение в уме, и, косо наклонив ручку, решительно нанес штриховку.

Все это меня опять удивило, причем даже больше, чем в прошлый раз,

поскольку речь теперь шла о целой сцене. Поразительна была скорость и

абсолютная точность, с которой был сделан рисунок, особенно если учесть, что

Хосе лишь раз мельком взглянул на обложку, сразу запомнив все необходимое.

Это решительно противоречило предположению о простом копировании (смотритель

как-то обозвал Хосе 'ксероксом') и говорило об усвоении картинки как

целостной сцены, о развитых способностях не механического воспроизведения, а

понимания изображенного.

Более того, если присмотреться к рисунку, в нем можно различить

драматический элемент, которого нет в Художник-аутист оригинале. Крошечные человеческие

фигурки увеличены, они живут и действуют, тогда как на фотографии это почти

не заметно. Все элементы, при помощи которых Ричард Вольгейм определяет

'иконичность', - субъективность взгляда, сознательность, драматизация -

присутствуют в рисунке. Способность точной передачи у Хосе, несомненно,

сочетается с воображением и оригинальностью. Он рисует не просто каноэ, но

свое каноэ, личный взгляд на него.

Еще полистав журнал, я наткнулся на статью о ловле форели. На одной из

страниц акварель в мягких тонах изображала ручей среди скал и деревьев. На

переднем плане радужная форель, казалось, готова была выпрыгнуть из воды.

- Нарисуй мне вот эту рыбу, - попросил я Хосе.

Он изучил картинку и, улыбнувшись своим мыслям, склонился Художник-аутист над листом. С

видимым удовольствием, улыбаясь все шире, он принялся рисовать. Через

некоторое время заулыбался и я: освоившись в моем присутствии, Хосе вошел во

вкус, и передо мной оживала не просто рыба, но рыба с 'характером'.

В оригинале всякая индивидуальность отсутствовала - существо на ней

смотрелось двумерным, безжизненным и смахивало скорее на чучело.

Нарисованное же Хосе, напротив, было абсолютно трехмерно, объемно и гораздо

больше напоминало живую рыбу. Добавились не просто достоверность и жизнь, но

что-то еще, что-то крайне выразительное, хотя и не вполне рыбье: зияющая

пасть кита, крокодилье рыльце, человеческий глаз с узнаваемо-лукавым

выражением. Ясно было, почему Хосе улыбался: рыбина вышла очень смешная -

живая форель Художник-аутист-прощелыга, сказочный персонаж, что-то вроде Лакея-лягушки из

'Алисы в Стране Чудес'.

Теперь мне было над чем задуматься. В прошлый раз часы удивили и

заинтриговали меня, но никаких выводов я сделать еще не мог. Каноэ показало,

что Хосе обладал по меньшей мере мощной зрительной памятью. Рыба же выявила

живое и ясное воображение, чувство юмора и особого рода сказочную фантазию.

Речь, конечно, не шла о высокой живописи - я имел дело с примитивом, с

детским рисунком, - но приметы настоящего искусства были налицо. Открытие

это оказалось весьма неожиданным, поскольку воображения и игры никак не

станешь ожидать ни от аутиста, ни от идиота, пусть хоть трижды ученого Художник-аутист. Так,

по крайней мере, принято считать.

Много лет назад моя хорошая знакомая, невролог Изабель Рапен, уже

принимала Хосе в детской неврологической клинике в связи с упорными

судорогами. На основании своего обширного опыта она тогда заключила, что он

аутист. Вот что писала доктор Рапен об этом заболевании:

Небольшой процент детей с аутизмом обладает исключительными

способностями к расшифровке письменных текстов и погружается в мир

гиперлексии или чисел... Поразительное умение некоторых таких пациентов

складывать головоломки, разбирать механические игрушки и расшифровывать

тексты связаны, возможно, с последствиями чрезмерной концентрации их

внимания и познавательной активности на внеречевых

пространственно-зрительных задачах в ущерб овладению устной речью; не

исключено также, что подобная переориентация вызывается действием

компенсаторных механизмов. (См. библиографию, И Художник-аутист. Рапен (1982), с. 146-150).

Сходные соображения, особенно в отношении детских рисунков, высказывает

Лорна Селфе в своей необыкновенной книге 'Надя' (1978). Проанализировав

литературу, она заключает, что все дарования аутистов и ученых идиотов наука

объясняет только расчетом и безличной памятью и никогда - воображением и

другими личностными способностями. Если, в очень редких случаях, такие дети

рисуют, считается, что это происходит чисто механически. В литературе

описаны лишь 'отдельные островки навыков', 'изолированные умения'. Там нет

места для человеческого, не говоря уже о творческом.

Кто же такой Хосе, спрашивал я себя? Что он за существо? Что чувствует,

как пришел он к своему теперешнему состоянию? И можно ли хоть как-то ему

помочь?

Получив Художник-аутист толстую папку с полной историей болезни, я был поражен огромным

количеством данных, собранных с того момента, как в возрасте восьми лет с

Хосе случился первый приступ его странной болезни. Произошло это так:

внезапно у него начался сильный жар, который

сопровождался непрерывными судорогами (припадки продолжаются и по сей

день); вскоре появились и быстро усилились симптомы нарушения мозговой

деятельности и аутизма (врачи с самого начала не могли установить точную

природу заболевания). Анализы спинномозговой жидкости на этой стадии

заболевания были очень плохими, и врачи сошлись во мнении, что Хосе перенес

нечто вроде энцефалита. У него наблюдались судорожные припадки самых

разнообразных типов: малые и большие эпилептические, акинетические и

психомоторные, причем эти последние - чрезвычайно сложной Художник-аутист разновидности.

Психомоторные судороги могут сопровождаться внезапными вспышками эмоций

и буйства, а также необычным поведением между припадками (так называемый

психомоторный тип личности). Такие судороги вызываются нарушениями функции

височных долей головного мозга, и многочисленные энцефалограммы подтвердили

наличие у Хосе двустороннего расстройства именно этих отделов мозга.

В мозгу человека височные доли отвечают, среди прочего, за обработку

звуковой информации; они играют особенно важную роль в механизмах

образования и восприятия речи. Доктор Рапен не просто диагностировала у Хосе

аутизм, но заподозрила также, что нарушения функции височных долей приводят

у него к слухоречевой агнозии - неспособности распознавать звуки речи и

связанной с этим неспособности говорить и понимать окружающих. Этим

предположением она пыталась объяснить загадочное явление речевой Художник-аутист регрессии

Хосе. По словам родителей, до болезни ребенок нормально говорил, но при

наступлении острого периода 'онемел' и полностью прекратил всякий контакт с

людьми. Все многочисленные интерпретации этого факта - как психиатрические,

так и неврологические - оставались только гипотезами.

Несмотря на все эти нарушения, по меньшей мере одна из способностей

Хосе не пострадала и даже (возможно, в силу компенсаторного механизма)

усилилась: у ребенка был замечательный талант к рисованию. Талант этот про-

явился с самого раннего детства и, похоже, был наследственным: его отец

всегда любил рисовать, а брат, намного старше Хосе, стал успешным

художником.

Как я уже упоминал, острый период болезни сопровождался тяжелыми

судорогами, которые никак не удавалось остановить Художник-аутист. В день случалось по

двадцать - тридцать тяжелых припадков, а также бесчисленные 'мелкие'

эпизоды: падения, отключения сознания, 'сновидные' состояния. Затем

наступила потеря речи и общая интеллектуальная и эмоциональная регрессия.

Хосе оказался в странном и трагическом положении. Он перестал ходить в школу

(какое-то время к нему еще приглашали частного преподавателя) и в конце

концов оказался замкнут в кругу семьи - пожизненный инвалид, аутист,

возможно афатик, умственно отсталый ребенок. Считалось, что он неизлечим и

не поддается обучению. Случай его казался абсолютно безнадежным. Хосе был

намного младше всех своих братьев и сестер - поздний ребенок почти

пятидесятилетней женщины. К девяти годам он полностью выпал из реальности,

оказался вне общества и школы, вне той Художник-аутист нормальной среды, которая окружает

обычных детей.

Пятнадцать лет Хосе почти не выходил из дома. В качестве объяснения

приводились обычно его 'упорные' судороги. Мать Хосе говорила, что не

решается выводить сына на улицу из-за боязни, что его бесконечные припадки

будут происходить на людях. Лечащие врачи перепробовали множество

препаратов, помогающих остановить судороги, но эпилепсия казалась

неизлечимой - так, во всяком случае, утверждалось в истории болезни.

У нас почти нет информации о том, что произошло за эти годы. Хосе исчез

из мира, ушел из-под медицинского и любого другого наблюдения. Он мог бы так

и кануть в небытие, содрогаясь в конвульсиях в своей одинокой подвальной

комнате, не случись с Художник-аутист ним сильного психического 'взрыва', который окончился

первой в его жизни госпитализацией.

Добавим, что там, в подвале, внутренняя жизнь Хосе все же не угасла

окончательно. Он просил и жадно рассматривал журналы, предпочитая издания по

естественной

истории и географии. Кроме того, урывая время между припадками и

сыпавшимися на него попреками, он находил огрызки карандашей и рисовал. Эти

рисунки, похоже, были его единственной связью с внешним миром, в особенности

с миром живой природы. В детстве он часто ездил с отцом за город на этюды и

полюбил растения и животных, так что теперь их изображения оставались той

тонкой нитью, которая соединяла его с реальностью.

Такой была его жизнь, реконструированная мной на основании различных

источников, прежде Художник-аутист всего истории болезни, которая оказалась весьма

примечательным набором документов - и тем, что в них содержалось, и тем, что

отсутствовало. Мне пришлось также полагаться на свидетельства очевидцев, в

частности, работника отдела социального обеспечения, который заинтересовался

случаем Хосе, приходил к нему домой, но ничем не смог помочь. Свою роль

сыграли и рассказы постаревших и больных родителей. Но все это так никогда

бы и не вышло на поверхность, не случись с Хосе этого первого внезапного и

страшного приступа буйства - настоящего взрыва, когда он неистовствовал и

крушил вещи и в конце концов попал в больницу.

Что могло вызвать эту ярость? Можно ли считать ее бешенством

эпилептического происхождения*? Просто 'психозом', в соответствии Художник-аутист с

примитивной формулировкой врача приемного покоя? Или же мы имели дело с

отчаянным криком о помощи, с попыткой немой, доведенной до последней

крайности души хоть как-то сообщить окружающим о своих мучениях?

Ясно одно: госпитализация и применение новых мощных лекарств, унявших

на время судороги, впервые позволили Хосе свободно вздохнуть; копившееся в

нем с восьми лет физиологическое и психическое напряжение разрядилось.

* Подобное, правда крайне редко, можно наблюдать при тяжелых припадках,

вызываемых эпилептической активностью в височных долях. (Прим. автора)

Государственные больницы часто рассматривают как 'тотальные

учреждения'*, способствующие деградации пациента. Это, без сомнения,

справедливо, причем в колоссальных масштабах. Однако больница может стать и

настоящим убежищем, о чем Гофман Художник-аутист почти не упоминает. Измученная,

потерявшаяся в мире душа иногда находит там приют и отдых - счастливое

сочетание свободы и порядка, которое ей так необходимо.

Органическая эпилепсия и разлад в доме привели к тому, что Хосе на

время оказался во власти хаоса. Он превратился в раба, в пленника своих

родителей и болезни, и больница стала для него благословенным и, возможно,

спасительным местом. Встречаясь с ним, я видел, что он и сам хорошо это

понимает.

Из замкнутой, душной атмосферы семьи Хосе внезапно перешел в другой

мир, где его ждали уход и внимание. Медицинские работники относились к нему

с профессиональной отстраненностью, не допуская оценочных и обвинительных

суждений и вместе с Художник-аутист тем проявляя глубокое понимание его проблем и внутренних

состояний. Такое отношение приносило свои плоды, и через месяц к Хосе стала

возвращаться надежда. Он ожил, а самое главное, начал тянуться к людям -

впервые с тех пор, как в восьмилетнем возрасте у него развился аутизм.

Но надежда и человеческий контакт давались ему непросто. Он переживал

их как запретные и особо опасные формы чувств и поведения. Целых пятнадцать

лет Хосе жил в тщательно охраняемом замкнутом пространстве - Бруно

Беттельгейм называл его 'пустой крепостью'**. И все же мир Хосе никогда не

был абсолютно пустым - он

* Термин Эрвина Гофмана (1922-1982) - американского социолога

канадского происхождения. В книге 'Убежища' (1961) Гофман ввел понятие

'тотального учреждения', подразумевающего замкнутое пространство жизни Художник-аутист и

деятельности. В рамках этого понятия он проанализировал больницы,

психиатрические лечебницы, монастыри, тюрьмы и некоторые типы

школ-интернатов.

** Бруно Беттельгейм (1903-1990) - американский психолог, специалист по

детской психологии. Его книга об аутизме, опубликованная в 1967 году,

называется 'Пустая крепость: детский аутизм и рождение личности'.

был наполнен стремлением к живой природе. Эта часть личности Хосе не

отмерла; эта дверь всегда оставалась открытой. Но сейчас, в больнице,

появилась новая возможность - человеческий контакт. Соблазн общения возник

слишком внезапно, напряжение оказалось слишком сильным, и именно в моменты

возможного сближения с людьми Хосе отбрасывало назад, в болезнь, к

безопасности привычного состояния. Он снова и снова уходил в себя,

возвращался к примитивным раскачивающимся движениям, которые в свое Художник-аутист время

стали первыми симптомами развивавшегося аутизма.

Наша третья встреча произошла в клинике. На этот раз я пришел к нему

сам, без предупреждения, и обнаружил его в приемном отделении. Раскачиваясь,

закрыв лицо и глаза, он сидел в страшной, полной больных комнате отдыха -

живая картина регрессии. Меня охватил ужас. После первых встреч, принимая

желаемое за действительное, я поддался иллюзии скорого выздоровления, и мне

потребовалось увидеть Хосе в состоянии резкого ухудшения и регрессии (позже

оно не раз возвращалось), чтобы понять, что легкого 'пробуждения' не будет и

что впереди - опасный и рискованный путь. Что ждет его на этом пути? Ко всем

моим надеждам примешивался теперь страх, ибо я Художник-аутист наконец осознал, до какой

степени Хосе сжился со своей тюрьмой.

Услышав мой голос, он тут же вскочил и радостно побежал за мной в

комнату для рисования. Зная, что Хосе недолюбливает цветные мелки (только

они и разрешались в отделении), я снова достал из кармана ручку.

- Помнишь ту рыбу, в прошлый раз? - спросил я и, не зная, понимает ли

он мои слова, попытался очертить ее контур в воздухе. - Можешь опять

нарисовать?

Он решительно кивнул и взял ручку.

'С тех пор прошло три недели, - думал я. - Вспомнит или нет?'

Хосе на мгновение закрыл глаза, как бы вызывая в памяти образ, и

принялся за дело. На листе бумаги опять Художник-аутист появилась форель, вся в радужных

пятнах, с острыми

плавниками и раздвоенным хвостом, но на этот раз в ней отчетливо

проступали человеческие черты. Появилась чудная ноздря (откуда у рыбы

ноздри?) и пухлые губы. Я хотел уже забрать ручку, но он дал понять, что еще

не закончил. Что еще он задумал? Оказалось, что он рисовал не отдельный

образ, а целую сцену. Раньше рыба существовала сама по себе, как

изолированное иконическое существо, - теперь же она стала частью окружающего

мира, частью большего события. Хосе быстро дорисовал еще одну маленькую

ныряющую рыбку - товарища, - и от рисунка тут же возникло ощущение

плескучей, живой игры. Закончив, он очертил горизонтальную поверхность воды

и вдруг завершил ее бурной Художник-аутист, набегавшей на рыб волной. Рисуя волну, Хосе

разволновался, и у него вырвался странный крик.

Я не мог отделаться от мысли, что рисунок символичен, хотя, возможно,

это было слишком легковесное объяснение. Неужели большая и маленькая рыбы

изображали меня и его? Важно было еще и то, что без всяких намеков и

подсказок с моей стороны Хосе пришло в голову добавить новый элемент -

взаимодействие, живую игру. Раньше в его рисунках, как и в его жизни, всякий

контакт отсутствовал. Теперь же, пусть символически и зрительно, элемент

общения проник в его мир. Можно ли было это проверить? И каков смысл

сердитой, мстительной волны?

Я решил, что лучше оставить зыбкую почву свободных ассоциаций Художник-аутист. В

рисунке, безусловно, чувствовалась надежда и новые возможности, но они

сопровождались отчетливым ощущением опасности. Нужно было вернуться к

невинной надежности природы, оставив позади первородный грех человеческой

близости.

На столе перед нами лежала рождественская открытка - малиновка на

пеньке в окружении снега и темных ветвей. Я указал Хосе на птицу и дал

авторучку.

Он рисовал тонкими, точными линиями, а птичью грудку закрасил красным.

Лапки малиновки оканчивались вцепившимися в кору коготками (меня всегда

поражало стремление Хосе подчеркивать хваткость, цепкость рук и лап -

навязчивая потребность в надежном контакте). Но что это? Сухая зимняя ветка

рядом с пнем вдруг разрослась, выпустила новые отростки и пышно расцвела.

Возможно, в изображении имелись и другие Художник-аутист детали,

обладавшие символическим смыслом, но одно радостное превращение больше

всего бросалось в глаза: зима сменилась на рисунке Хосе весной.

...Через некоторое время Хосе наконец начал говорить. Впрочем, для

описания вырывавшихся у него странных, запинающихся, невнятных звуков едва

ли годится слово 'говорить'. Звуки эти вначале путали и нас, и его самого,

так как все мы - и сам Хосе в первую очередь - считали, что он абсолютно и

неисправимо нем. Причину этого видели в отсутствии у него и способности, и

желания пользоваться речью. Чувствовалось, что в молчании Хосе помимо самого

факта имелся еще и определенный внутренний выбор. В какой мере его молчание

было связано с органическими нарушениями, а в какой Художник-аутист - с мотивировкой,

выяснить было невозможно.

Итак, несмотря на то, что расстройство височных долей удалось взять под

контроль, окончательного выздоровления не произошло. Энцефалограммы Хосе так

и не вернулись к норме. Они по-прежнему показывали присутствие фоновой

электрической активности, время от времени перебиваемой пиками, аритмией и

медленными волнами. Даже совладав с конвульсиями, Хосе так и не оправился от

нанесенного ими ущерба. И все же по сравнению с его состоянием на момент

поступления в больницу произошло огромное улучшение.

Нам удалось также значительно повысить речевой потенциал Хосе, но при

этом было очевидно, что ему придется до конца жизни бороться с нарушениями

способности понимать, распознавать речь и пользоваться ею. И тем не Художник-аутист менее

изменилось главное: там, где раньше, отвергая все попытки сближения, он с

каким-то безнадежным извращенным наслаждением принимал свою немоту, теперь

явственно различалась борьба за понимание и овладение языком. В этой борьбе

все мы, во главе с логопедом, всячески старались ему помочь.

Раньше нарушение речевых способностей Хосе и его отказ говорить,

дополняя друг друга, усиливали злокачественность болезни; теперь же

восстановление речи и по-

пытки вступить в общение счастливо сочетались с благотворным процессом

выздоровления. Несмотря на это, даже самые оптимистично настроенные среди

нас понимали, что Хосе никогда не будет говорить свободно, что речь не

сможет стать для него способом подлинного самовыражения и навсегда останется

служанкой обыденных потребностей. Он тоже Художник-аутист это чувствовал и, продолжая борьбу

за восстановление речевых навыков, все настойчивее, все яростнее пытался

выразить себя в рисовании.

Расскажу еще один, последний эпизод. В какой-то момент Хосе перевели из

бурлящего приемного отделения в более спокойную палату для специальных

больных. Эта палата меньше походила на тюрьму и отличалась особой домашней

атмосферой; тут работало много высококвалифицированных специалистов, и

вообще, в отличие от большинства других отделений и больниц, все было

устроено так, что пациенты-аутисты могли почувствовать столь необходимое им

человеческое тепло и заботу. Беттельгейм назвал бы эту палату настоящим

'домом души'. Когда я в первый раз пришел туда навестить Хосе, он встретил

меня нетерпеливо-радостным взмахом руки Художник-аутист. Он хотел гулять, приглашал меня на

прогулку - такого я никак не ожидал. Мне было известно, что с восьмилетнего

возраста - с начала болезни - Хосе ни разу не выразил желания выйти из дому,

и вот сейчас он указывал на запертую дверь, давая понять, что ее нужно

открыть. Он стремился на волю, на воздух.

Сбежав впереди меня по лестнице, Хосе вышел из больницы в залитый

солнцем заросший сад. На этот раз мне даже не пришлось давать ему авторучку,

он захватил ее с собой. Мы гуляли по саду, и Хосе смотрел по сторонам - на

небо, на деревья, но большей частью вниз, на желто-лиловый ковер одуванчиков

и клевера у нас под Художник-аутист ногами. Глаз у него был наметан на различные формы и

цвета растений, и он тут же нашел редкий белый цветок клевера, а потом - еще

более редкий четырехлепестковый экземпляр. Обнаружив целых семь

разновидностей травы, он радостно приветствовал каждую. Но больше

всего его радовали огромные желтые одуванчики, полностью раскрытые

солнцу. Ясно было, что одуванчик - его растение, и выразить свои чувства он

решил с помощью рисунка. Стремление изобразить любимый цветок полностью

завладело Хосе. Он опустился на колени, положил дощечку для рисования на

землю и, держа одуванчик в руке, принялся за работу.

Кажется, это был его первый рисунок с натуры с тех пор, как отец возил

его на этюды, - и вышел Художник-аутист он великолепно: цветок был схвачен верно и живо.

Качеством исполнения и научной точностью он напомнил мне изысканно-ясные

рисунки в средневековых ботанических атласах и травниках - и это притом что

Хосе совершенно не знал ботаники (даже попытавшись ознакомиться с ней, он

наверняка ничего бы не понял). Ум его вообще не приспособлен для работы с

абстрактными понятиями - эта дорога к истине для него закрыта. Но взамен у

него есть нечто другое - талант и страсть к конкретному. Он стремится к

подробностям, вникает в них и способен воссоздавать их в рисунке. При таком

подходе конкретное становится еще одним, присущим самой природе путем к

реальности и истине. Абстрактные концепции ничего не значат Художник-аутист для аутиста,

тогда как конкретное и индивидуальное составляют для него весь мир. Неважно,

связано это со способностями или с психической установкой, но именно так

обстоят дела. Понятие общего чуждо аутистам, и их картина мира состоит из

набора частностей. В результате они существуют не в универсуме, а в

'мультиверсуме' (выражение Вильяма Джеймса) - во вселенной, составленной из

бесчисленных, точных, бесконечно живых особенностей.

Мышление аутиста при этом максимально далеко от процессов обобщения и

категоризации, от научного подхода - но все же ориентировано в сторону

реальности, нацелено на нее, пусть и совершенно другим способом. Именно

такое сознание описано в рассказе Борхеса 'Фунес, чудо памяти' (а также в

книге Лурии 'Ум мнемониста'):

Не Художник-аутист будем забывать, что сам он был почти совершенно не способен к общим

платановым идеям... В загроможденном предметами мире Фунеса были только

детали, в их почти абсолютной непосредственной данности... Никто... не

испытывал столь непрестанного жара и гнета реальности, как тот, что

обрушивался денно и нощно на бедного Иренео.

Хосе похож на Иренео Фунеса, но абсолютная конкретность мира моего

пациента не обязательно предвещает катастрофу. Подробности и частности могут

стать источником радости и надежды, особенно если они сияют символическим,

значительным светом.

Мне кажется, что слабоумный аутист Хосе обладает столь глубоким даром

конкретной формы, что это делает его настоящим художником-натуралистом. Он

воспринимает мир как многообразие форм - непосредственных и вызывающих

живейший отклик - и Художник-аутист стремится их воспроизвести. Он способен с удивительной

точностью нарисовать цветок или рыбу - и при этом может наделить их

оттенками собственной личности, превратить в символ, сон или шутку. А ведь

считается, что аутистам недоступно воображение, игра и искусство!

Такие существа, как Хосе, вообще говоря, невозможны. Дети-аутисты с

выдающимися художественными способностями, согласно всем имеющимся данным, -

чистая бессмыслица. Но так ли уж редко они встречаются - или мы просто их не

замечаем? Найджел Деннис в блестящей статье о Наде в 'Нью-йоркском книжном

обозрении' за 4 мая 1978 года задается вопросом, сколько таких детей

оказывается вне нашего поля зрения, сколько уничтожается талантливых

произведений, сколько странных

дарований, подобных Хосе, мы бездумно списываем со счетов Художник-аутист как случайные

и бесполезные причуды природы. Судя по всему, аутисты, наделенные

воображением и художественными способностями, не так уж редки. За многие

годы моей врачебной деятельности, не занимаясь специальными поисками, я

столкнулся с доброй дюжиной подобных пациентов.

Аутисты в силу самой природы своего заболевания с трудом поддаются

внешним влияниям. Они обречены на изоляцию и, следовательно, на

оригинальность. Их способ видения мира, если удается его разглядеть, обычно

оказывается врожденным и идет изнутри. Общаясь с ними, я неизменно прихожу к

мысли, что они представляют собой некую отдельную расу - странный и

оригинальный подвид человечества, каждый представитель которого полностью

замкнут на себя.

В прошлом аутизм считали детской шизофренией, однако с точки зрения

реальных симптомов это Художник-аутист противоположные состояния. Шизофреник постоянно

жалуется на воздействия, приходящие извне: он пассивен, им играют внешние

силы, он не может оставаться самим собой. Аутист же, научись он жаловаться,

поведал бы нам о недостатке влияний, об абсолютной изоляции.

Джон Донн писал: 'Нет человека, который был бы как остров, сам по

себе'*, но в отношении аутиста это как раз неверно. Каждый аутист - это

остров, отрезанный от материка. При классической форме болезни, достигающей

тотальной стадии к третьему году жизни, изоляция наступает так рано, что

воспоминаний о 'большой земле' почти не остается. Вторичный же аутизм

развивается

* Джон Донн (1572-1631 ) - английский поэт. Приводимая О. Саксом

знаменитая цитата взята из произведения Донна 'Молитвы на случай'; полная

фраза звучит так Художник-аутист: 'Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе:

каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море

береговой Утес, меньше станет Европа, и то же случится, если смоет край Мыса

или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет

меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по

ком звонит Колокол: он звонит по Тебе'.

обычно позднее, в результате поражений мозга. В этом случае часть

памяти сохраняется, что нередко вызывает ностальгию по утраченной связи с

миром. Здесь, возможно, кроется объяснение того, почему с Хосе оказалось

легче наладить контакт, чем с большинством аутистов, почему Художник-аутист - пусть только в

рисунках - он способен вступать во взаимодействие с другими людьми.

Мертв ли остров, отрезанный от материка? Совсем не обязательно. Даже

если все 'горизонтальные' связи человека с обществом и культурой нарушены,

остаются и даже усиливаются 'вертикальные' связи - прямое соприкосновение с

природой и реальностью, никак не опосредованное участием других людей. Этот

'вертикальный' контакт в случае Хосе приводит к поразительным результатам.

Его восприятие, его рисунки производят впечатление прямого прорыва к истине,

в них есть какая-то кристальная ясность без малейшего намека на

двусмысленность и компромиссы, связанные с оценками и влиянием окружающих.

Все это приводит нас к следующему вопросу: найдется ли в мире хоть

какое Художник-аутист-то место для человека-острова - для существа, которое невозможно

приручить и слить с материком? Способна ли большая земля освободить место и

принять в свое лоно абсолютно уникальное явление? Здесь есть много общего с

реакцией культуры и общества на гения. (Я, конечно, далек от идеи, что все

аутисты - гении, и просто указываю на сходную уникальность их положения

среди других людей).

Возвращаясь к Хосе - какое будущее ему уготовано? Можно ли вообразить

мир, который, не уничтожая и не подавляя, воспринял бы его особую природу и

нашел применение его талантам?

Может статься, острый глаз и любовь к растениям позволят ему заняться

оформлением научных изданий, начать иллюстрировать работы ботаников,

травники, зоологические или Художник-аутист анатомические тексты (взглянем, к примеру, на

рисунок, который он сделал, когда я показал ему учебник с изображением

многослойной ткани под названием 'реснитчатый эпителий')? А может, он сумел

бы сопровождать

Реснитчатый эпителий трахеи котенка (увеличенный в 255 раз)

научные экспедиции и делать зарисовки с натуры (он одинаково хорошо

пишет красками и изготовляет макеты)? Способность к абсолютной концентрации

делает его идеальным ассистентом.

Совершим еще один, пусть странный, но не такой уж абсурдный прыжок

воображения: не мог бы Хосе, со всеми причудами его характера и мышления,

иллюстрировать сказки, детские стихи, библейские истории, мифы? Да, конечно,

он не умеет читать, и слова представляются ему всего лишь рядами затейливых

форм, - но ведь есть еще Художник-аутист искусство каллиграфии, возможность создавать

изысканные буквицы рукописных бревиариев и молитвенников! Работая с мозаикой

и мореным деревом, он уже изготовил для церквей несколько прекрасных

запрестольных образов; он вырезал также ряд удивительных надписей на

надгробных плитах. А еще он печатает на ручном станке разнообразные

материалы для больницы, и его шрифты и орнаменты достойны лучших

иллюстраторов 'Великой хартии вольностей'. Итак, подобные занятия вполне

доступны для Хосе, и, стань художественное ремесло его профессией, он мог бы

приносить пользу и радость окружающим и занять свое место в жизни. Но, увы,

для этого должны найтись внимательные и чуткие люди с достаточными ре-

сурсами, чтобы подготовить его и подыскать ему работу. Оглядываясь

вокруг, я подозреваю, что Художник-аутист встреча Хосе с такими людьми крайне маловероятна.

Скорее всего, звезда его так и не взойдет, и, бесполезный, всеми забытый,

подобно множеству других аутистов, он до конца дней будет прозябать в глухой

палате государственной больницы.


documentaococof.html
documentaocojyn.html
documentaocoriv.html
documentaocoytd.html
documentaocpgdl.html
Документ Художник-аутист